Санаев: снимать кино - адский геморрой
Здравствуйте. Вполне вероятно, что вполне очевидные вещи о связи между кинематографом и литературой знают те, кто занимаются параллельно и тем, и другим. Сегодня моим собеседником будет автор культовой книги «Похороните меня за плинтусом» Павел Санаев, которому довелось стать и востребованным писателем, и известным режиссером. Здравствуйте, Павел.
Ваша книга, несмотря на то, что она появилась 15 лет назад, до сих пор очень хорошо читается. Насколько я знаю, она в списке бестселлеров постоянно бывает. Я вот вижу ее в магазине «Москва». И еще она сейчас переиздается с тремя новыми главами. Поэтому, если вы не против, поговорим о ней, прежде всего.
Человек из кинематографической семьи заканчивает ВГИК, готовится к работе в кино. И вдруг где-то в 25 лет пишет книгу, основанную на переживаниях детства. При этом книгу, которая оказывается совершенно зрелым, мало на что похожим литературным произведением. Как так получилось? Что послужило стимулом и что определило момент написания?
Во-первых, я не могу сказать, что я так готовился именно заниматься кино. И уж я точно никогда не готовился заниматься режиссурой. Таких не было планов. Я поступил на сценарный факультет в ВГИК именно потому, что уже начал писать где-то в классе восьмом. И первые самые главы этой книги – “Купание”, “Парк культуры”, “Белый потолок” – они были написаны еще в школе, первые 3-5 глав, которые самые маленькие. Просто так получилось, что возникло это увлечение.
И, кстати, совершенно неправильно считать, что это книжка была первым таким литературным опытом. Вот человек сел, вот так сразу написал и сразу она получилась. Никто же не видит того огромного количества рассказов и всяких этюдов, которые были написаны в стол. А занятие это появилось достаточно рано, в восьмом классе были написаны какие-то рассказы. В общей сложности их было штук 15, наверное. И среди этих 15 рассказов были 3-4 главы о жизни у бабушки, написаны просто для домашнего пользования. Я их читал людям. Знаете, как каждому ребенку хочется каким-то способом завоевать признание. Кто-то занимается восточными единоборствами и к месту, и не к месту садится на шпагат. И все говорят: «О, вообще какой он классный!». Кто-то танцует нижний брейк. В моем случае – это были вот эти рассказы, не только про бабушку, там были и другие какие-то, но про бабушку получились самые удачные.
Вот первые несколько глав, которые я в компании читал одним, другим, третьим людям, четвертым. Все смеялись, всем очень нравилось. Приходили гости какие-то, и родители говорили под занавес застолья: сейчас позовем, вам почитают. Я приходил, читал про парк культуры и про белый потолок. Все умилялись, хохотали и т.д. И так методом обкатки что ли на слушателях (не на читателях, я все-таки читал их сам, хотя кому-то и так давал) было понятно, что это хорошие рассказы. Потому что если бы люди слушали и говорили: «Ну, да, ну, ничего, ну, рассказ», то, наверное, я бы не считал необходимым продолжать эту тему. Но поскольку все реагировали очень хорошо и очень позитивно, то я подумал, что обязательно из этого нужно сделать книгу, поскольку историй про эту жизнь еще в голове было много. И так было решено соответственно это сделать.
А поскольку уже было написано штук 5 этих рассказов и после школы возникла необходимость куда-то поступать, то я с ними поступил на сценарный факультет ВГИКа, где и продолжал эти литературные занятия я бы сказал, а не сценарные, потому что у нас там был такой ненасильственный способ обучения. Нам сказали: пишите, что хотите. В итоге я могу сказать, что это мне пошло на пользу, как писателю, но скорей всего пошло на тот момент во вред, как сценаристу. Потому что в итоге, закончив сценарный факультет, я сценариев писать не умел. И вообще сценарная школа советская была более размытая по сравнению с американской, потому что было какое-то авторство, надо кино делать не жанровое, искать свое высказывание об окружающем мире. И поэтому никто не преподавал таких жестких вещей, что там завязка, развязка, на 20-ой минуте должно что-то произойти, что, на мой взгляд, я считаю, неправильно.
И все-таки книга такая вещь, которая более долгоиграющая, чем фильм. И пока ее большое количество людей не перечитает по несколько раз, если книжка полюбилась, и не насытится ей, она, в общем, своей популярности может не терять. Потом появляются новые люди, молодежь подрастает, которая тоже хочет что-то читать, и тоже к ней обращается. Поэтому это совершено нормально. И она на самом деле не 15 лет существует, а в таком вот признанном виде существует всего 2,5 года. Потому что сначала она была в журнальном издании, потом она появилась в изданиях периодики, где-то было в общей сложности продано порядка 100 000 за 5 лет. Что считается как бы много, но это все-таки еще далеко не бестселлер.
И только с 2007 года, когда ее уже стало выпускать АСТ, она так резко взорвалась. Потому что везде появилась, все стали читать. И увеличилось соответственно количество людей в геометрической прогрессии, которые ее советовали друг другу. Потому что книжки расходятся очень часто именно благодаря сарафанному радио. Я почитал и говорю: «Слушай, я такую книгу прочитал, на почитай». И когда количество этих людей, разом ее прочитавших, увеличилось и они стали советовать еще большему количеству людей – вот пошло такое лавинообразное нарастание интереса, которое сейчас пока еще продолжается. Я прекрасно понимаю, что в какой-то момент оно пойдет на спад. Но пока оно продолжается, возникла идея на пике сделать такое подарочное еще издание для тех, кому эта книжка полюбилась и кому ее хочется иметь в каком-то красивом издании.
Сама собой родилась эта идея. И толчком к ней послужило появление девушки по имени Александра Николаенко. Она позвонила мне как-то или написала письмо (я сейчас точно не помню, по-моему, написала по e-mail), что вы знаете, я художница, и просто, ради интереса, нарисовала три иллюстрации для вашей книги. И прислала мне картинки, которые мне очень понравились. Я ей говорю: «Ой, замечательные картинки! Можно еще пару, тройку нарисовать?». Она нарисовала еще штуки 4. И я эти 6 картинок принес в издательство и говорю: «Смотрите, вот художница такие предлагает рисунки хорошие. Что, если нам сделать подарочную книгу?». Они говорят: «Давайте сделаем. Только тогда уже должно быть там полностью проиллюстрировано».
Она, в общей сложности, сделала 40 иллюстраций. И тогда я подумал: может быть еще чем-то дополнить. А там были написаны три главы, тогда же, в свое время, когда писалась повесть, которые были вычеркнуты, не вошли, поскольку они не получились. Вы ж знаете, книжка из новелл состоит. Вот какая-то новелла удачная, какая-то была менее удачная, а вот эти три как-то не сложились. Сейчас я их просто заново переписал, доведя до того уровня уже, который существует во всей книжке в целом. И показалось, что главы достаточно забавны, плюс они приоткрывают новую страницу жизни этого героя, которая осталась за кадром. Страница такая, что вот в книжке получается, что он, в общем-то, болел, учил уроки, мечтал, когда придет мама, прятался от бабушки, когда она кричала. И, в общем, вся его жизнь – такое мучительноe прозябание.
Да, бонус. Но бонус очень достойный. И он даже воспринимается немножко, как продолжение истории такое отдельное.
Как вы думаете, насколько в итоге, то, что вы росли в кинематографической семье, насколько это повлияло на ваш дальнейший путь?
Наверное, повлияло. Вообще знаете, повлиять повлияло, но таким очень косвенным образом с длинным развитием. Потому что, если бы, например, побывав на площадке фильма «Чучело» в качестве актера, посмотрев на все вот это, подумал бы: ой, как классно быть режиссером, хочу им стать. Тогда можно было бы сказать, что да, повлияло. Но это была совершенно обратная ситуация. Я видел со стороны, что это такое, а впечатления у меня были от того, что это ужас, ужасно. Страшная головная боль. И вообще, как этому можно научиться и как этим можно заниматься. Потому что каждый съемочный день начинается с того, что снимать нельзя. Т.е. в кино, когда показывают режиссера, то это такой нервный человек, который бегает, что-то кричит, все время обязательно нервный, все время кричит и что-то такое кому-то говорит. Но он действительно очень нервный, как правило. Почему? Потому что каждый съемочный день начинается с того, что снимать нельзя. У нас в России. Я не знаю, как на Западе там. Не был.
Потому что вы должны что-то снимать: а это не привезло, это не готово, это еще мы не можем сделать. И это всегда так было. Вот рассказывал Ролан Антонович, что вот его один из первых съемочных дней: человек сел за декорации и стал плакать от бессилия, потому что ничего невозможно сделать. Подошел пожилой директор картины, так посмотрел и сказал: «А-а-а, я видел, как плакал Эйзенштейн, Пудовкин. Я видел». Поэтому я прекрасно понимал, что снимать кино – это адская головная боль. Я хотел сказать адский геморрой, но вот какое слово выберете, такое и останется. И поэтому я думал, что никогда в жизни я не смогу эту головную боль на себя взвалить. И не хочу я этим занимать, и не буду, и не надо мне этого. И думал, что я просто буду писать сценарии. Я напишу сценарий, а головной болью пусть потом занимаются другие, те, кому это нравится, те, кто хочет это все делать и т.д. Но так получилось, что когда я закончил ВГИК, в общем, кино в России остановилось. Съемок никаких не происходило.
Да. Кинематографа реально не было. И поскольку мне уже хотелось все-таки быть причастным к кино, я выбрал вот эту профессию перевода, которая тоже мне была очень интересна. И я думаю, что вот это-то в большей степени повлияло на дальнейший выбор, потому что в течение нескольких лет я переводил. И вот эта магия киноизображения меня стала завораживать. Когда, я помню, в первый раз что-то снял (самая-самая первая короткометражка), вот снял разные кадры, в разных направлениях, потом это смонтировали. И вдруг я вижу, что у меня в руках люди начинают друг с другом общаться. Вот один человек сказал одно, а другой на него посмотрел, а третий ответил – смонтированные сцены. И вот это волшебство поразило, потому что вдруг ты видишь, что у тебя в руках создается какая-то другая реальность, которой никогда не было. Вот и так уже захотелось этим заниматься.
Вот такой отчасти общефилософский вопрос, чтобы закончить эту биографическую часть разговора. Считаете ли вы, что детство в значительной степени определяет нашу дальнейшую жизнь? Что, допустим, если в детстве чего-то не хватало, то всегда будет не хватать в каком-то смысле и т.д.
Мне вот трудно это сказать на самом деле. Я думаю, наверное, до какого-то момента детство определяет. Знаете, наверное, это как… вот ракета летит, у нее несколько ступеней. Первая отстреливается, потом вторая отстреливается, потом третья отстреливается. Но когда отстреливается и летит самая последняя ступень, она получила толчок на самом-то деле от своей предпоследней, но не от первой. И то же самое в жизни. Т.е. то, чем человек является (его личность), вот производное – это его детство. От этого получается уже юность какая-то. Дальше что-то происходит в юности, какие-то изменения у него происходят в юности – это уже вторая ступень. Да, юность исходит от детства. У вас такая юность, какое было детство. Но дальше, что у вас в этой юности произойдет, уже ваш зрелый возраст зависит от этого, а не от того, каким детство было. И скажем, вот у меня юность была, может быть, даже более драматичной, чем детство, потому что от бабушки осталось огромное количество комплексов, огромное количество моментов неуверенности в себе. Я, например, не умел до 22 лет плавать, а поскольку я был худой, я ужасно стеснялся прийти в бассейн. И если б в какой-то момент я не стал активно заниматься спортом, наверное, это бы осталось во внутреннем каком-то ощущении.
У меня самый разный был. Я на плавание много ходил, я в тренажерный зал много ходил и продолжаю. Поэтому вот какие-то вещи, которые уже были в юности изменены, уже дальше все зависело от этого, а не оттого, каким детство было. Поэтому я не думаю, что детство – это то, что на всю жизнь накладывает свой отпечаток.
Я, примерно, знаю так, понаслышке, о вашем мнении относительно экранизации книги «Похороните меня за плинтусом», которую сделал Сергей Снежкин. Но если можно, вот два слова об этом. Какое у вас впечатление? Чем, может быть, в худшую или еще в какую сторону, фильм отличается от книги?
Поскольку сейчас выходит подарочное издание книги, о котором мы уже говорили, я в связи с этим сделал сайт книжки ( www.plintusbook.ru ). И на этом сайте есть раздел «Самые часто задаваемые вопросы» (FAQ-ВОПРОСЫ), где их всего два: как вам экранизация и что в книжке правда, а что неправда? И в случае «А что в этом правда, а что неправда?» там прикреплена статья их журнала «Караван» за 2004 год, где подробно рассказана история, как было на самом деле. Чтобы человек мог не ломать голову, где правда, а где неправда, а просто вот прочитать реальную историю семьи, понять, что отличий было очень много. И в то же время были какие-то реальные моменты, из которых выросла книга. Это первое. А второе: на вопрос, по поводу фильма, там подборка интервью, там все подробно рассказано. Если в двух словах – мое главное неприятие этой истории в том, что большая часть знаков плюс была заменена на минус. Потому что в книжке была выстроена определенная такая драматургически эмоциональная кривая, поэтому получалось ощущение от книги, как я считаю, и закладывалось туда, достаточно светлое. Т.е. не было ощущения беспросветной чернухи, ужаса и т.д. Вот в фильме все знаки плюс исчезли, остались одни минусы. Снежкин пошел именно по пути узнавания конкретных лиц. Стал делать Петренко: «Я народный артист! Моя ставка такая-то». Это абсолютная вольность. Вместо истории общей, которая могла бы происходить, где угодно и с кем угодно, если вы посмотрите количество отзывов на книгу (на сайте они выложены), там каждый второй отзыв начинается со слов «у меня было то же самое». Т.е. это очень распространенная для России, к сожалению, история: история людей, не умеющих любить и которые своей любовью душат, изводят, калечат объект своей собственной любви. Может быть в этом и секрет популярности книги, что это очень распространенное для нас явление. Значит, вот из общей истории стала получаться такая частная, чернушная экранизация жизни в актерской семье. Вот это, на мой взгляд, неправильно. И вот это мое к этому отношение.
Да. Получилось не то, что псевдо, а псевдо, псевдо, псевдобиография в кубе. И, кстати, очень хорошо, что выходят эти три главы дополнительные, потому что тот образ мальчик, который из них вырисовывается, то он, в общем-то, тот еще сорванец. Это не такой заплаканный персонаж, бровки домиком, который сидит и канючит. Отнюдь! Поэтому тоже хорошее добавление.
Вы сказали о том, что есть минусы, но есть и плюсы в поведении бабушки. По-моему, когда нормальный читатель читает последнюю строчку «хоронили бабушку», он должен плакать.
Да. Т.е. там так выстроено, что бабушку в итоге должно быть жалко. Т.е. мы должны эту бабушку при всех ее чудовищных действиях все-таки как-то понять и по возможности простить. Не все на это способны, не все это могут. И есть читатели, которые пишут: «Я вообще ни разу за всю книгу не засмеялся. Это вообще ужас и кошмар. Я бы уже бабушку убил». Ну, разное восприятие. Но мой посыл в том был, чтобы все-таки, все равно, это как-то понять, оправдать и простить. Чего в фильме тоже не было совсем.
Вот теперь немного о другом. Значит я не знаю, случайно ли так получилось, что примерно в один и тот же период появилась вот эта, скажем так, неоднозначная экранизация вашей книги и ваш собственный фильм, очень яркий резонансный «На игре». Это случайно так?
И да, и нет. Потому что поскольку фильмы были запущены в производство одновременно, то, в общем, нет ничего удивительного, что и вышли они практически одновременно. Даже известная история, что я из-за «На игре» отказался от экранизации «Плинтуса», потому что уже был запуск.
Да, так и было. Т.е. нужно было снимать или одно, или другое. Сошлись два проекта, так получилось. Тот сценарий, который был мною написан под собственную экранизацию (он, кстати, тоже выложен на том сайте, его тоже можно почитать) он совершенно другой, этот сценарий просто не пошел никуда. Т.е. по нему был запуск, но от него не осталось ничего. Просто взяли книжку и заново по ней написали сценарий.
Я хочу для себя уже в разговоре с вами четче определить тематику, скажем так, вашего кино. Я просто говорю о том, что я видел и что я лучше знаю. Вот, например, фильм «Нулевой километр» – это, грубо говоря, фильм о людях, которые хотят завоевать Москву. Т.е. это, так или иначе, некоторая история о людях, видящих себя, может быть, с оговорками, но каким-то героями. А «На игре» – это же вообще, насколько я понимаю, история, граничащая с супергеройской тематикой, да?
Скажем так, суперантигеройской. Потому что эта история немножко шиворот-навыворот. Потому что в классическом геройском кино герой, когда получает в руки сверхвозможности, как в «Черной молнии», например, он сразу начинает бороться со злом. Это хорошо, это если герой хорош внутренне, хороший внутри стержень. А вот что будет, если супервозможности попадают людям в руки, у которых нет внутри такого же благородства и такого стержня? Понятно, что это условное кино. Понятно, что это кино жанровое. И жанровое кино должно иметь определенный допуск, определенную поправку на жанровость. Это вообще отдельные темы для разговора – жанровое кино в России. Потому что, когда мы смотрим американское кино, мы готовы верить во все что там происходит.
